Нельзя обойти вниманием и размышления Эбаноидзе о безумии Фридриха Ницше, он полагает, что маска безумия, то здесь, то там спадающая с лица туринского Заратустры, ставит вопрос о сознательном, гамлетовском начале в безумии Ницше – сознательном не в смысле свободного выбора, а в смысле сознания невозможности иного выбора, кроме безумия. Так, один из немецких исследователей обозначает безумие Ницше как форму выражения невозможности дальнейшей интеграции в объективную культурную систему . Подобная научная переформулировка сравнения Ницше с Гамлетом (на которое наталкивает сам Ницше в Ecce Homo : …что должен выстрадать человек, чтобы почувствовать необходимость стать шутом! – Понимают ли Гамлета? Не сомнение, а несомненность есть то, что сводит с ума… ) не противоречит медицинскому аспекту дела, а просто обходит его стороной, утверждая отношение к безумию Ницше как к предопределенному последовательностью его мысли шагу. (18, с.134) Той же точки зрения придерживается и Томас Манн в статье «Философия Ницше в свете нашего опыта»: «…я совершенно уверен, что этот великий лицедей и мастер перевоплощения, играя свою жизненную трагедию, - я чуть было не добавил: им самим инсценированную, - прекрасно сознавал в себе гамлетовские черты». (14, с.347)

Литературность

творчества Ницше вряд ли может быть поставлена ему в упрек. Философия всегда была близка художественной литературе, она начиналась в Греции с поэм Парменида и Эмпедокла, диалогов Платона, писем Эпикура и Сенеки. Эти связи не прерывались и в дальнейшем: Августин, Данте, Эразм, Вольтер, Лихтенберг, романтики т.д., вплоть до Трех разговоров Соловьева и Так говорил Заратустра Ницше . (10, с.5)

Ницше стремится преодолеть рациональность философского метода; понятия не выстраиваются у Ницше в систему, а предстают как многозначные символы. Таковы понятия жизнь , воля к власти , которая есть и само бытие в его динамичности, и страсть, и инстинкт самосохранения, и движущая обществом энергия и т. д. (24, с.437)