Существует устойчивое убеждение в том, что тоталитарный режим может быть атеистическим. На самом деле религиозность и тоталитаризм — практически одно и то же. Самый наглядный пример — бывший СССР.

Казалось бы, в СССР преследовали, притесняли, ограничивали все традиционные и нетрадиционные религии, подавляли верующих, репрессировали религиозных деятелей, конфисковывали церковные ценности, разрушали храмы. Да и сами идеологи коммунистической диктатуры называли себя борцами с религиозным дурманом и атеистами

В понятие «верующий» заложено главное и поистине подлое условие: верить без понимания, сомнений и колебаний. Сомневающийся не может быть верующим, и он не готов, как солдат, принести себя в жертву по одному приказу.

У верующего, какое бы положение в обществе он ни занимал, должно быть ощущение собственной ничтожности и приниженности перед лицом высшей и неумолимой силы. Он должен быть убеждён и в обречённости любого человеческого начинания, хотя религия и вынуждена признавать свободу воли, понимая, что отрицание этой свободы сделало бы человека не ответственным за собственные дела перед тою же церковью (за её материальную поддержку в том числе). В любом случае сознание наличия высшей воли, силы, власти и судьи в последней инстанции, стоящими над человеком и выражаемыми церковниками, у верующего должно быть абсолютным

Как социальные институты религии могут различаться, но по своей сути они одинаковы. Приведу некоторые обязательные признаки любой религии:

- вера в спасение души. Это система, которая позволяет душе спастись и обещает вечную жизнь; душа есть главное в человеке, ради чего стоит поступиться всем остальным;

- религия не претендует на построение царства божьего на Земле, только на небе;

- религия есть то, что говорит о вечной жизни, предуготовляет человека к ней. Этому служат и ритуалы, и моральные нормы, здесь будет и суббота, и кошерность, и посты, и покаяние.

Ещё исследователи палеопсихики высказали догадку, что первые проблески мысли могли быть вызваны стремлением преодолеть неотвратимость личной смерти. Единственным выходом оказалось предположение особой жизни после смерти. Об этом убедительно говорил российский знаток античной мифологии Яков Голосовкер: «Убегая от смерти, не понимая её, и чем дальше, тем всё сосредоточенней, мучительней и трагичней мысля о ней и тем самым всё более не понимая её (ибо никакая наука не поняла смерти и не примирила с нею мысль), человек, борясь за существование, за свою жизнь, за свою мысль, устремлялся к вечной жизни, к бессмертию. Иначе он не мог, иначе мысль не могла. Он жизни не выдержал бы без мысли о вечной жизни