Довольно странно использование верующими столь слабого аргумента – мол, верующий чувствует себя пред лицом Бога – в пользу тезиса о том, что верующий нравственнее неверующего.
По-моему, совершенно очевидно: с Богом христиане умеют договариваться. Или лишь у «ненастоящих» христиан гибкая совесть? Однако такое соображение, в конечном счёте, апеллирует к первенству морали над религией: получается, что «настоящий христианин» - тот, кто нравственен. А вот действительно серьёзный аргумент, на мой взгляд, иного порядка.
А именно: наличие церковного сообщества, которое не только проповедует моральные нормы, но и осуществляет обратную связь - оценивает нравственное поведение индивидов.
Речь и о священниках, и о духовниках: исповедать свои грехи Богу - проще пареной репы, а вот исповедаться даже незнакомому священнику куда сложнее, тем более постоянному духовнику, которому каялся, возможно, в этом же прегрешении не один раз.
Но не только: если вокруг просто люди воцерковлённые , то вести себя безнравственно довольно сложно из-за того, что индивид знает, как его поведение будут расценивать окружающие. То есть оно понятно, что они такие же, может, даже и хуже, и поведение воцерковлённых иной раз даже в храме Божьем отвратительно, тем паче в других местах, но в данном случае играет роль заданный критерий оценки. По какой мерке тебя будут мерить? Может быть, и не осуждая - осуждение ведь тоже грех - но мерка-то у окружающих имеется и любой согрешающий знает об этой мерке, знает, что ему придётся переступать. А переступать неприятно, да ещё и каяться в том впоследствии, о чём верующий знает ещё до всякого согрешения.
Конечно, можно выдрессировать свою совесть до такой степени, что переступание окажется нечувствительным, но дрессировка сия - работа, довольно существенная. Как, думаю, сказал бы христианин в этом случае трудно тебе идти против рожна».
Правда, преувеличивать влияние церковности на нравственность тоже не стоит. Указанный механизм нравственной оценки работает ведь только с так называемыми воцерковлёнными , то есть с теми, кто относится к жизни церковной общины не номинально-обрядово, встроен в общинную жизнь.
Однако РПЦ (в отличие, например, от протестантов) не считает связи с общиной чем-то существенным для именования человека верующим. Нет в РПЦ фиксированного членства.
А ведь можно было бы внедрять в сознание верующего мысль, что христианства нет не только без Церкви как мистического организма, но и без конкретной общины. Потому как одно дело – красивые, но абстрактные слова про «мистический организм», и совсем другое – вполне определённое участие в жизнедеятельности прихода. Но, естественно, тут же встаёт вопрос о реальном, а не номинальном числе православных в стране, о роли белого духовенства, отношения общины с епископатом и пр., и пр.
А это уже не лирика, а вполне себе проза жизни. В новой редакции устава православного прихода мы видим, кто является реальным главой православной общины (которая, кстати, учреждается совершеннолетними гражданами Российской Федерации, исповедующими православную веру ). Имя ему - Епархиальный архиерей. Или лучше так: ЕПАРХИАЛЬНЫЙ АРХИЕРЕЙ.
Любой сколько-нибудь существенный вопрос решается по Его благословению. Священники и прихожане практически бесправны... В то же время, нет никаких оснований полагать, что высокая нравственная оценка в группе - монополия Церкви (или религиозных сообществ как таковых). Любое здоровое сообщество - общественные организации, трудовые коллективы, семьи, сообщества по месту жительства могут играть сходную роль. И вряд ли можно сказать, что здоровых общин в РПЦ больше, чем здоровых семей, скажем.